Философский журнал

2020. Т. 13. 2. С. 68–96

УДК 165.19

The Philosophy Journal

2020, Vol. 13, No. 2, pp. 6896

DOI 10.21146/2072-0726-2020-13-2-68-96

А.В. Карабыков

Путем Адама:
проблема воссоздания изначального языка
в парацельсианской философии
*

Карабыков Антон Владимирович – доктор философских наук, кандидат филологических наук, доцент, профессор кафедры философии естественнонаучного профиля. Крымский фе­деральный университет им. В.И. Вернадского. Российская Федерация, 295007, Республика Крым, г. Симферополь, пр. Академика Вернадского, д. 4; e-mail: meavox@mail.ru

В работе исследуется система вер и презумпций, лежавшая в основе лингвофилософ­ских и семиотических построений Парацельса и его последователей, а также заданные ею воззрения на сущность и способы обретения первозданного языка, развитые в его учении. Эта система и взгляды рассматриваются в контексте «адамического» проекта XVXVII вв. и парацельсианского учения в целом. Особое внимание уделено Пара­цельсовой интерпретации библейских сюжетов о сотворении мира и человека, перво­начальном установлении имен и грехопадении, поскольку она проясняет смысл ука­занных построений. Доказывается, что в свете данной доктрины обретение, как и само создание, первоязыка прямо зависит от владения искусством толкования сигнатур (Kunst signata), вложенных Богом в природные вещи. Это искусство играло главную роль в адамических спекуляциях парацельсианцев, сдвигая на задний план собственно лингвофилософскую проблематику. Так что Адам выступает образцовым герменевтом природного мира, а библейский нарратив о наречении животных и птиц (Быт. 2.19‒20) используется в основном для легитимизации учения о сигнатурах, которое занимало центральное место в парацельсианской медицине и философии природы. Статью до­полняет сокращенный перевод трактата немецкого ученого Вольфганга Амвросия Фабриция «Ботанический вопрос. О сигнатурах растений» (1653), посвященный критическому разбору этой парацельсианской доктрины с позиций умеренного га­ленизма, доминировавшего в университетской медицине той эпохи.

Ключевые слова: Парацельс, ренессансный неоплатонизм, эмблематическое миро­воззрение, герменевтика природы, сигнатуры вещей, Книга Бытия, история науки и медицины

Для цитирования: Карабыков А.В. Путем Адама: проблема воссоздания изначаль­ного языка в парацельсианской философии // Философский журнал / Philosophy Journal. 2020. Т. 13. № 2. С. 6896.


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

69

«Язык Адама и, конечно, внутренний смысл его, который некоторые силят­ся постичь, надеясь в именах, данных Адамом, узреть сущности вещей, нам совершенно неизвестен», – констатировал Лейбниц, давая понять, что все прожекты воссоздания мифического первоязыка обречены на провал, даже если кто-то считает иначе1. В последнее десятилетие XVII в., когда были на­писаны эти строки, такого рода энтузиасты были уже редки и мало влия­тельны. Но столетием ранее к ним относилось едва ли не большинство ев­ропейских интеллектуалов. Многие из них полагали, что язык Адама существует в виде конкретного исторического наречия (на его роль чаще всего выдвигался иврит) или системы письма (нередко в качестве таковой рассматривалась древнеегипетская иероглифика) и потому более или менее известен2. Напротив, другие исходили из тезиса, который позднее озвучил Лейбниц, но завершали его контрарным выводом: первозданный язык чело­вечества утрачен, однако может быть найден. Может и должен, и эта мысль претворялась в серии интеллектуальных начинаний, часто не имевших меж­ду собой почти ничего общего. Но если вписать их в контекст так называе­мого адамического проекта – умственного движения XVXVII вв., вдохнов­ленного мечтой о реставрации изначального языка, мы убедимся, что эти инициативы представляли собой один из моментов его диалектики. Начав­шись с доказательства первичности определенного языка (стратегия I «обос­новать»), этот проект прошел в своем развитии через точку поисков знако­вой системы Адама (стратегия II «найти») и завершился разделением на два пути – мистический (стратегия III «принять» в качестве дара свыше) и раци­оналистский (стратегия IV «создать» искусственную замену)3. Эти два по­следних направления строились на представлении о том, что первозданный язык всецело утерян и не может быть восстановлен – по крайней мере, че­ловеческими усилиями. Именно это имел в виду Лейбниц, уделявший большое внимание адамической проблематике. Вынося вердикт всем пред­шествующим спекуляциям, связанным с нею, он стремился показать необ­ходимость субститута первоязыка в виде сугубо рациональной знаковой системы. Посвятив многие годы его созданию, он потерпел фиаско, но сам замысел был признан впоследствии финальным актом адамической уто­пии Ренессанса.

В этой статье речь пойдет о поисках первозданного языка, составивших содержание второй стратегии («найти»). Сначала я дам ее краткий очерк и охарактеризую те духовные условия, в которых могли культивироваться эти поиски. Затем сконцентрируюсь на одном из главных ее вариантов, раз­работкой которого занимался Парацельс и его последователи – представите­ли так называемой «химической философии». В конце будут рассмотрены основы учения о сигнатурах, фундировавшего адамические спекуляции парацельсианцев.


70

История и теория культуры

Культурный контекст

В зависимости от того, где полагали обрести ключи к утраченному языку Адама, стратегия II «найти» делилась на два извода. В согласии с первым, поиски праязыка должны были начинаться с изучения знаков (сигнатур), начертанных от века Творцом в вещах и стихиях природы. Предполагалось, что будучи познанными, сигнатуры могут быть неким об­разом переведены в единицы языка, отличного от всех наличных наречий тем, что точно и полно отражает сущность творений. Приверженцы этого взгляда считали, что именно так действовал сам Адам, когда давал имена животным (Быт. 2:19‒20), и что есть возможность повторить его ономато­поэтический путь. В свете второго варианта полем для поисков служили доступные языки и тексты, где, как думали его адепты, «рассыпаны оскол­ки» первоязыка, из которых – при наличии верных метода и теории – можно воссоздать целое. Вместе с тем преобладавшая тенденция состояла в том, чтобы сближать, а не противопоставлять эти изводы. Не так уж ред­ко их поддерживали одни и те же интеллектуалы, отдавая приоритет одно­му варианту, но и не теряя из виду другой.

Это не блокировало, однако, и стремления к тому, чтобы как можно дальше развести «природный» и «лингвистический» варианты, попытав­шись реализовать их в чистом виде. Но, проведенная до конца, такая реали­зация означала демонтаж или, по крайней мере, кардинальную трансформа­цию адамического проекта с его идеалом «человеко-природного» языка. Так, часть ученых, работавших единственно с языковым материалом, при­шла к идее своеобразной «этимологической дистилляции»4. Она заклю­чалась в том, чтобы из всей доступной массы этого материала выделить элементы, кажущаяся универсальность которых побуждала видеть в них первообразные, адамические единицы. Но эти последние уже не имели тех свойств, которые в глазах многих составляли уникальность изначального языка – эпистемического совершенства, проистекавшего из его особого при­частия бытию, и магической мощи. Напротив те, кто фокусировал внимание на природе, менее или более строго отделенной от мира культуры, либо аб­солютизировали значение природных знаков, «обесценивая» поиск перво­языка человечества, как Парацельс (1493‒1541), либо, как Фрэнсис Бэкон (1561‒1626), целенаправленно стирали семиотический слой с лица приро­ды, уча видеть ее исключительно в вещественном измерении. В этом слу­чае, как и в ситуации с «дистилляцией», изменение и подрыв адамического проекта были побочным следствием глобальной – метафизической – рефор­мы, связанной с разрушением эмблематического мировоззрения Ренессанса.

С позиции ренессансного мировидения природа казалась «написанной на языке эмблем»5. Господствовавшая тогда онтологическая картина не зна­ла строгих границ между природно-вещественной и культурно-семиотиче­ской областями. Две этих сферы «естественно» перетекали друг в друга через посредствующие домены, образуемые смешанными формами. Пере­ходя от лингвистического полюса в сторону чисто физического, человек


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

71

вступал в область семиотических произведений иного, не вербального, по­рядка: собственно эмблематики, иероглифики, геральдики и т.п. Как прави­ло, их бытийный статус считался более высоким, чем у слова, поскольку в состав таких произведений чаще всего входили образы природных вещей, благодаря контексту являвшие свой сокровенный смысл, адресованный че­ловеку6. Описанная область граничила с иной, по преимуществу природной, сферой, в которую – при взгляде в противоположной перспективе – перехо­дил мир физических объектов. То была сфера природной сигнификации, ко­торая охватывала совокупность знаков, запечатленных Богом в творениях. Эти знаки именовались рядом синонимов, взятых из обоих культурно-семи­о­тических доменов: иероглифами, эмблемами, письменами, начертаниями, буквами и т.п.7 Не составлял исключения и термин «сигнатура» (signatura), который был введен в оборот парацельсианцами и восходил к корню, озна­чавшему подпись, печать, клеймо.

Представление о взаимопереходе культурной и природной сфер бытия находило выражение в исследовательской практике того времени, направля­емой энциклопедическим идеалом. Икона ренессансной учёности, цюрих­ский эрудит Конрад Гесснер (1516‒1565) стяжал прижизненную славу и как создатель самого обширного описания мировой фауны, представленного в фундаментальной «Истории животных» (Historia animalium, 1551‒1558), и как блестящий знаток языковой истории, изложенной в его «Митридате» (Mithridates, 1555). Он же интересовался древнеегипетской иероглификой, в которой видел знаки, превосходящие в эпистемическом плане единицы языка, но уступающие «образам и формам, начертанным в вещах приро­дой»8. Такого рода образам, запечатленным в животных и птицах, отведено значительное место и в его зоологической «Истории». Это указывает на вза­имосвязь всех направлений деятельности Гесснера, финальной целью ко­торой было восстановление мудрости праотцев, пострадавшей от грехопа­дения и последующих катастроф. «Что может быть похвальней из всех [видов] гуманистических штудий, как не принятие долга… спасти от гибели прошлое и возвратить соответствие слов вещам и вещей словам?» – вопро­шал ученый в начале своей «Истории», держа в уме установление имен Адамом9. Подобный спектр научных интересов был свойствен многим ренессансным интеллектуалам: Иоахиму Камерарию, Николаю Тауреллу, Вольфгангу Францию, Улиссу Альдрованди, природоведческие труды кото­рого вкупе с трактатами Гесснера и Франция считались источником сведе­ний о знаках природных вещей10. Вдохновленный «Митридатом» Гессне­ра, молодой иезуит Афанасий Кирхер (1602‒1680), один из завершителей


72

История и теория культуры

энциклопедической эпохи, планировал создать «Универсальную историю алфавитов и языков всего мира» (Characterum literarum linguarumque totius universi historia universalis). По замыслу автора, она должна была включать среди прочего описание «знаков, начертанных Творцом природы в таких предметах, как животные, растения [и] камни»11.

Завершая обзор исследуемой стратегии, отмечу, что, кроме внутренней сложности, ее анализ затрудняется тем, что в своем осуществлении она обычно дополнялась иными элементами адамического проекта. В частно­сти, она могла соединяться с четвертой стратегией по формуле «создать, чтобы найти». Контаминации такого рода способствовало отсутствие чет­кого различения между созданием и нахождением, creatio и inventio в ренес­сансном мышлении. Ее самым красноречивым проявлением служили неис­числимые этимологии названий вещей и приисканные значения тех или иных природных странностей: комет, уродств, диковинных растений – сло­вом, всего, в чем видели знамение12. Кроме того, каждый вариант стратегии «найти» имел свое характерное дополнение. Те, кто чаял приблизиться к первозданному языку через существующие наречия, как правило, привле­кали элементы первой стратегии, образуя комплекс «найти, чтобы обосно­вать». Дело в том, что сторонники этого направления – к ним относились пионеры сравнительно-исторической лингвистики, обычно чуждые мисти­цизма, – почти всегда руководствовались определенной мифоисторической схемой. В соответствии с нею, им был известен не первоязык как таковой, а некий ближайший его отпрыск, генеалогически связывавший с ним все позднейшие наречия. И главной заботой этих ученых был поиск позитив­ных лингвистических данных, которые бы подтверждали правильность этой схемы. Тем, что нужно было доказать прежде всего, являлось наличие у «ближайшего отпрыска» уникальных черт, которые сближали его с языком Адама и отличали от всех остальных наречий. В свою очередь адвокаты пути Адама, ведшего от природных вещей и знаков к именам первоязыка, были лишены такого мифоисторического «компаса». Они стояли перед во­просами, которые грозили оказаться неразрешимыми: как именно можно распознать и объяснить сигнатуры совершенным образом и как затем пере­вести извлеченное из них знание в систему имен по примеру Адама? Это нередко побуждало их привлекать третью стратегию. Создавая комплекс «принять, чтобы найти», они возлагали надежды на сверхъестественное озарение, которое только и могло помочь разрешить им эти загадочные во­просы. Как писал Джон Эллистоун (ок. 1625‒1652), наследник Парацельса по теософской линии, начатой Якобом Бёме (1575‒1624), сигнатуры – этот «язык Природы», раскрывающий людям пользу природных вещей, – позна­ются только при содействии Духа Святого13.

Очерченные расширения двух версий второй стратегии сообщили каж­дой из них характерный оттенок: профанно-позитивный в первом случае, религиозно-мистический во втором.


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

73

Адам-парацельсианец

До сих пор я говорил о предпосылках и общих условиях, определявших возможность обрести или хотя бы приблизиться к утраченному праязыку. Теперь, обращаясь к воззрениям тех, кто считал, что ключи к нему сокрыты в природных знаках вещей и что с помощью этих ключей можно повторить путь Адама-ономатета, я намерен показать, почему, вопреки многочислен­ным заявлениям, эта возможность оставалась сугубо декларативной. По­скольку носители данных взглядов (и авторы заявлений) в большинстве сво­ем были парацельсианцами, или «химическими» философами, наш главный вопрос сейчас в том, какие моменты их доктрины, сколь бы размытой она ни была в действительности, в основном предопределили такую ситуацию? Всего разумнее спросить об этом ее основателя.

Швейцарский врач и мыслитель Теофраст Парацельс неоднократно апеллирует в своих писаниях к библейской теме наречения имен. Толкуя свидетельство Бытия, он, как и многие другие толкователи Вульгаты, заост­рял внимание на одной малозаметной сегодня детали: «Appellavitque Adam nominibus suis (курсив мой. – А.К.) cuncta animantia» (Gen 2:20) – «И на­рек Адам всех животных их [собственными] именами»14. Парацельс сопро­вождает свое прочтение следующим пояснением: «Следует знать сначала, что предустановленное искусство (die Kunst signata) учит давать всем ве­щам верные имена. Наш праотец Адам знал и владел им в полной мере. По­этому сразу по завершении Творения он дал всем вещам, каждой в отдель­ности, их особые имена. <> И то, как Адам нарекал их, было весьма угодно Богу, ибо он (Адам. – А.К.) делал это, исходя из истинного основа­ния: не из своих измышлений, а из предопределенного (praedestinirten), или предустановленного искусства15, почему он и стал первым семиотворцем (signator16. Но что за таинственное искусство имеет в виду швейцарский мыслитель? Речь идет о предвечном знании, вложенном в вещи при их тво­рении и обнаруживаемом в знаках, которые в них начертал Создатель. Это конкретное, практическое знание, производящее умение правильно поль­зоваться вещами – прежде всего для исцеления и поддержания здоровья. По словам Парацельса, «Scientia должна быть воздействием, поскольку она сокрыта в природе»17. Такое знание (Scientia), как и искусство (Kunst), при­званное открывать его человеку, в этом смысле является предустановлен­ным. С его помощью Адам смог произвести образцовую герменевтику


74

История и теория культуры

природного мира и, «прочтя» сигнатуры вещей, перевести их в имена пер­возданного языка. Поэтому предустановленными и, стало быть, принад­лежавшими вещам до появления праотца являлись также эти имена, что, на взгляд Парацельса, проливает свет на акцентированную им деталь библей­ского стиха. Мысля язык вторичным и до известной степени искусственным созданием по отношению к сигнатурам, натурфилософ сводит адамическую проблематику к задаче овладения Kunst signata и постижения системы при­родных знаков. В силу той же причины он сознательно разделяет мудрость Адама и его язык, расходясь в этом с ренессансными каббалистами.

Да, наш праотец в совершенстве расшифровал сигнатуры и познал по ним сущность вещей. Но в глубокой древности были и другие знатоки «предустановленного искусства», отождествляемого с подлинной Каббалой и магией: Авраам, Моисей, Соломон, халдейские и египетские мудрецы18. Значит, нужно признать, что Адам не имел иной когнитивной организации до изгнания из Рая, а его грехопадение по существу не изменило ни челове­ческого естества, ни всего строя природы. Утратив часть своей независимо­сти от мира, он оказался теперь во власти астральных сил и земных стихий. Эта плененность материей повинна в том, что на всем протяжении истории духовные потенции человечества не находили должного осуществления. Но в принципе они осуществимы, и те немногие, кто был способен на это, приобретали мудрость и власть управлять природой, сравнимые с теми, что были свойственны праотцу. Такое положение дел сохраняется во все време­на19. Показательно, что, уменьшая тяжесть грехопадения, Парацельс прохо­дит мимо другой библейской катастрофы – Вавилонского смешения язы­ков20. В отличие от Бёме, много размышлявшего над этим событием, его предшественник не находил его по-настоящему фатальным. Распад языко­вого универсума не мог причинить вред «предустановленному искусству» толкования сигнатур, в котором был и остается до скончания мира залог восстановления первозданного языка.

Знакомые с интерпретацией ключевых тем Бытия, предложенной Пара­цельсом, мы не будем удивлены безграничным оптимизмом, которым ис­полнена его теория познания. «Всё то, что Бог создал на благо людям, Он дал им как собственность в руки, ибо не желал, чтобы оно оставалось ута­енным. И пусть всё это было создано сокрытым, Он не оставил их (творе­ния. – А.К.) без внешних видимых знаков, которые бы указывали на особое предназначение [всякой вещи]»21. Благодаря сему «замечательному пред­определению», человеку по силам отыскивать «сущность и свойство всякого


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

75

творения, произведенного Богом», и таким образом постепенно обретать опыт­ность22. Понятие опытности (experientia), одного из центральных в доктрине нашего автора, сопряжено с «извлечением» и усвоением из вещей присущего им разумного, закономерно-целесообразного начала, которое Парацельс трак­тует как их внутреннее знание (scientia). Он отличает опытность от экспери­мента (experimentum) – результата или опыта, понимаемого как случайное от­крытие свойств и эффектов предмета, которое не основано на постижении сигнатур и причинно не связано с пониманием его сущности и принципа дей­ствия. И поскольку природные знаки открывают доступ к фундаментальному знанию, философ иногда отождествляет сигнатуры со scientia23.

Парацельсов оптимизм питался верой в истинность его учения о сигна­турах, а оно в свою очередь процветало на почве антропоцентрических и ан­тропоморфических воззрений, самым значимым из которых была аналогия макро- и микрокосма. Владевшая умами многих ренессансных интеллектуа­лов, в трудах парацельсианцев она нашла, пожалуй, самое полное выраже­ние. Кроме того, наш автор развил учение о двух источниках интеллектуаль­ного света, ставшее одним из догматов «химической» философии. Согласно этой доктрине, до своего падения праотцы воспринимали мир в благодатном свете, который изливался из Бога. По изгнании же из Рая людям был дан свет природы, частично восполнивший эту утрату. С начала земной истории он направлял познание смертных, помогая им выжить в ставшем враждеб­ным мире. Парацельс замечает, что, питаемые светом природы, человеческие науки не могли достичь скорого совершенства. Требовалось медленное раз­витие, апофеозом которого стало возвращение в мир благодатного света, вы­званное приходом Мессии24. С тех пор наряду со спасением в вечности веру­ющие в Христа призваны обретать полноту познания природы25. И если de facto только немногие из них способны на это, виной тому служит привер­женность доктринам античных классиков, исказивших «древнюю мудрость», перенятую с Востока26. Другую причину расхождения между призывом и ре­альностью Парацельс видит в нехватке психологической дисциплины, необ­ходимой для закалки воли и развития воображения, без обращения к кото­рым не достичь знания и власти над природой27.

Считая себя свободным от этих изъянов, наш автор представлялся образцовым христианским ученым, который борется с языческими заблуж­дениями галенистов28 и предлагает миру приобщиться к изначальному


76

История и теория культуры

знанию с помощью «предустановленного искусства» толкования сигна­тур. Ставя в зависимость от Kunst signata создание и развитие языка, Пара­цельс как будто обнадеживает читателей: еще одно усилие мысли, и он рас­кроет перед нами тайну первоязыка, с триумфом завершив путь Адама. Но он не делает этого шага, по-видимому, находя его слишком… баналь­ным. Хотя наш автор ничего не говорит об этом прямо, тут же, после приве­денных слов о «первом семиотворце» Адаме, делает реверанс гебраизму. Не отождествляя иврит с первозданным языком человечества, Парацельс признаёт, что в их основе лежит одинаковый принцип, в силу чего иврит со­держит «правильные имена, [обозначающие] каждую вещь по её виду и от­личительному свойству»29. Впрочем, он сразу дает понять, что не следует видеть в этом что-то уникальное и просто редкостное, поскольку под дан­ным принципом разумеется обычный метафорический перенос. Характер приводимых примеров не оставляет в этом сомнений. Обращаясь сначала к внутренним формам древнееврейских имен животных («слово “свинья” обозначает животное нечистое, “лошадь” – сильное и выносливое»), Пара­цельс переходит к знакомым нам практикам создания прозвищ и народных названий растений, где находит тот же самый перенос на основе сходства (ср. «свинья» для прозвания грязнули и т.п.)30. Как можно заключить отсю­да, единственное, чем продиктована необходимость знания «предустанов­ленного искусства» для установления имен, состоит в том, что с его помо­щью можно отыскать важнейший признак, чье название будет положено в основу имени целой вещи. Но если распространить этот вывод на ситуа­цию изначального именования (Быт. 2:19‒20), мы будем вынуждены при­знать, что язык Адама в своих исходных элементах был произвольным, не отличаясь в этом от любых других наречий. В нем должны были иметься немотивированные первослова вроде упомянутых «грязный» и «выносли­вый», чтобы затем стать материалом для создания внутренних форм иных – уже мотивированных – имен. Несмотря на то, что сам натурфилософ не до­водит эту мысль до конца, вполне ясно, что при взгляде с такой позиции адамический язык не таил загадок, и что если не восстановить, то создать его сносный аналог по силам многим.

Итак, мы видим, что, по мнению Парацельса, даже совершенный чело­веческий язык является вторичной и в известной степени искусственной си­стемой, необязательной для целей познания: «свет человеческий открывает чудесные творения Бога, не обращаясь [за помощью] к языку»31. Начиная с Адама, люди могут познавать мир прежде всего в силу извечной согласо­ванности их разума со знаками природных вещей, лежащей в основании Kunst signata. Соответственно, праотец создал язык не столько из когнитив­ных, сколько коммуникативных нужд. Он не желал возводить стены семио­сферы, отделяющие его от природы, которая была для него источником ин­теллектуального света и, несмотря на грехопадение, естественной смысловой средой. По этой причине, свершив свой языкотворческий путь, Адам, тем не менее, предпочитал направлять взгляд и ум на его исходную точку.


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

77

Швейцарский врач утверждает, что основным занятием праотца было изучение природного мира, движимое медико-фармакологическими мо­тивами. Через «чтение» сигнатур парацельствующий Адам постигал це­лебные свойства творений, и это позволило ему прожить удивительно долгую жизнь, борясь с вошедшей в мир смертью32. Соответственно, главное, что заслуживает скорби в связи с участью праотца и всего чело­вечества, – это не грехопадение как таковое, а вызванное им забвение «предустановленного искусства». Владение им составляло квинтэссен­цию Адамовой мудрости: по отношению к этому создание языка было не более чем довеском, имевшим скромное значение с точки зрения преоб­ладавших интересов «первого парацельсианца». И это притом, что наш автор намного увеличил масштаб деяния Адама, в сравнении с тем, что говорила о нем буква Писания и следовавшие ей ортодоксальные экзеге­ты, от Августина до Кирхера. Парацельс полагал, что, познав сигнатуры, праотец дал имена всем природным вещам без исключения, а не только «скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Быт. 2:20). Но сколь бы внушителен ни был объем референтов у первозданного языка, по­следний был малой частью великого знакового ансамбля, объединявшего природную и культурную области бытия, и осмыслять его надлежало в этой пансемиотической перспективе33.

Не менее оригинально швейцарский философ решал проблему магич­ности изначального языка. Как сторонники, так и противники системы идей, лежавшей в основе адамического проекта, обычно усматривали каузальную связь между уникальной «природностью» праязыка и свойственным ему магическим потенциалом34. Сокращая различие между эдемским и всяким другим наречием, Парацельс отрицал такого рода зависимость. Мы знаем уже, что, с его точки зрения, все языки, включая Эдемский, имели единую сущность. Вместе с тем он считал, что их отдельные элементы действитель­но могут влиять на реальность. Это воззрение стало следствием концепту­альной реформы магии, одним из «отцов» которой был наш автор. Говоря очень кратко, суть изменения заключалась в психологизации магии. Цен­тральным источником оккультной силы были признаны воля, вера и вообра­жение заклинателя, в то время как внешние средства, включая словесные формулы, переосмыслены как вспомогательные35. Если у них все же имеет­ся собственный «ток», они принимают его от звезд, с которыми пребывают в бытийной связи. Эти магические влияния тоже рассматривались Пара­цельсом sub specie medicinae – как благотворные или зловредные для че­ловека и прочих существ. Сводя к общему – медицинскому – знаменателю магию, астрономию и алхимию, швейцарский мыслитель считал настоящих


78

История и теория культуры

магов врачами высшего уровня, которым доступен самый широкий спектр терапевтических средств. Он также учил, что с помощью звезд и знамений они умеют предвосхищать грядущее36.

Kunst signata

Рассмотрев воззрения Парацельса на первозданный язык, я бы хотел остановиться на том аспекте адамических штудий, который играл ключевую роль в «химической» философии, а именно на «предустановленном искус­стве» толкования сигнатур. Видя часть своей миссии в его реставрации, Парацельс утверждал, что это искусство было добыто Адамом из природ­ных вещей и с началом земной истории сохранялось восточными мудреца­ми как ключ к истинной медицине и философии. Затем, испорченное эллин­ской надменностью и страстью к софистике, оно серьезно пострадало от ошибок. К числу последних относились «ложные названия», данные едва ли не всем болезням «анти-Адамами» классической медицины37. Заблужде­ния, вызванные логоцентризмом греков, имели губительные последствия в истории европейского человечества, чья духовная жизнь окостеневала из-за культа книжной учености и власти внешних авторитетов, деградации личной воли и воображения. В этом диагнозе легко распознать формулу панацеи, которую предлагает наш автор, превозносящий важность опытного и независимого изучения природы. Он призывает своих читателей «делать­ся странниками, чтобы испытывать и постигать вещи», а не чужие мнения о них38. Взятая в радикальной форме, как того требует сам философ, эта установка была утопической: свободное от теории наблюдение попросту невозможно. И Парацельс, который действительно много странствовал в от­личие от своих «апостолов», нашедших успокоение в его доктрине, только сменил, а не устранил власть книг и авторитетов. На место господствовав­шего галенизма он попытался поставить эклектическую смесь идей и тео­рий, почерпнутых им из ученой традиции и народной культуры и обога­щенных собственными находками39. Так, если говорить о «сигнатурной» доктрине, ее корни уходят в низовые медицинские практики и воззрения от­дельных античных натуралистов40.

Основной принцип учения о природных знаках вполне безыскусен: «Природа помечает каждую вещь таким образом, что из нее [самой] видно, для чего она [может быть] полезна»41. Такие пометы всегда почти сводятся


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

79

к сходству между данным предметом и объектом его благотворного действия. Это сходство может проявляться в любом отношении, прямым или опосредо­ванным способом42. Так что многообразие сигнатур включает в себя примеры очевидного подобия между вещью (будь то растение, минерал и т.д.) и, скажем, органом тела или признаками болезни, против которой она применя­ется43. Но оно же объемлет умозрительно выводимые, теоретически опосре­дованные соответствия, приписываемые объектам, не имеющим на поверх­ности ничего общего. Лучшей иллюстрацией внешних сходств, говорящих о внутренних свойствах, служат медико-ботанические таблицы, созданные немецким парацельсианцем Освальдом Кроллом (ок. 1560‒1608) в труде «О сигнатурах» (De signaturis, 1609). Показательный случай спекулятивного соответствия можно найти у самого Парацельса. В «Гербарии» (Herbarius), одном из ранних своих трактатов, он проводит мысль, что магнит – это дей­ственное средство от недугов, так или иначе связанных с кровью. В доказа­тельство приводится такая причинная цепь: магнит метонимически соотно­сится с железом, а оно в свою очередь подчиняется Марсу. Эта планета курирует все относящееся к военному делу и, в частности, вооружение, кото­рое изготавливается из железа и ассоциируется, как война в целом, с идеей кровопролития. Кроме того, в плане макро- и микрокосмической аналогии Марс метафорически ассоциируется с кровью в человеческом организме44.

Чем более абстрактным и косвенным являлось сходство и таинственней сигнатура, тем тяжелее был груз теории, которая применялась в обосновании тройственной связи, соединявшей означающее (чувственный знак) с «бли­жайшим» (целебное свойство) и «дальнейшим» (объект воздействия этого свойства: обычно орган или болезнь) означаемыми. Парацельс, чья живая фантазия и синкретическая установка позволяли строить сколь угодно при­хотливые и сложные спекуляции, не имел единой медицинской теории. Он создал как минимум две исключавшие друг друга нозологические концеп­ции, и его последователи в целом лишь усугубили дробность «химической» медицины45. Но ее метафизический фундамент был по преимуществу нео­платоническим46. В него входили принципы вселенской симпатии, панпси­хизма, сущностной сопричастности элементов всех онтологических уровней. В согласии с ними мироздание являлось пронизанным единым оживля­ющим духом и охваченным сетью корреспонденций, тяготений, отталкиваний. В этой вселенной не было ничего сугубо физического: все обладало в ней хотя бы толикой жизни, души, разумения и сродства с человеком, что, на взгляд парацельсианцев, оправдывало «фантастически растянутое» (на взгляд Бэко­на) использование аналогии между «большим» и «малым» мирами47.


80

История и теория культуры

Этой неоплатонической закваской Парацельсова учения объясняется та легкость, с которой его адепты соединяли астрологию, магию, каббалу, ал­химию и доктрину природных знаков. Названные сферы ренессансной «ок­культуры» (термин Ханеграафа) строились на общей мировоззренческой почве. Так, Парацельс и другие «химики» нередко трактуют магию в духе теории сигнатур как инструмент обнаружения сокрытого в природе и на этом основании ассоциируют ее со знанием (scientia) и философией48. При этом сама Kunst signata часто рассматривается ими в магико-астрологическом ключе – как наука, учащая о звездах, их влиянии на природный мир и ис­пользовании их энергий на благо человека49. В этом не было ничего специ­фически парацельсианского, поскольку в ту эпоху идея астральной детер­минации фундировала все многочисленные отрасли учения о сигнатурах. Возьмем, к примеру, физиогномику, хиромантию и близкие к ним искусства толкования телесных знаков, которые в XVI в. переживали небывалый рас­цвет. Применявшиеся в них эвристические схемы обычно не предполагали апелляции к очевидному сходству или смежности. Ее место занимало посту­лирование скрытых свойств, в силу которых вещи, считалось, могут взаимо­действовать на расстоянии. В физиогномической теории любая внешняя особенность тела рассматривалась как знак планеты или звезды, которая от­вечает за орган, отмеченный этой особенностью, и в то же время как мани­фестация психологического свойства, обусловленного этим светилом. Но как можно было обосновать бытийную связь (conjunctio astralis), скажем, меж­ду крупного размера носом, планетой Венерой и выдающейся похотливо­стью?50 Не иначе как ссылкой на общие неоплатонические и герметические положения, вроде следующего: «Ибо низшие [предметы], то есть животные, растения, камни, металлы, получают свою силу от неба, небо от интелли­генций, те же от Творца, в котором все предсуществует с наибольшим со­вершенством»51. И если в сфере медицинской ботаники этот и подобные ему принципы могли находить известное опытное подтверждение, то при­менительно к физиогномике и смежным с ней «искусствам» они утвержда­лись догматически, почти не имея опоры в самоочевидном. Не будет ошиб­кой считать, что основной массив физиогномических «фактов» обретался вовсе без их использования и что эти принципы часто примысливались post hoc. Бездонным источником материала служили здесь житейские наблюде­ния за корреляцией поведения и темперамента людей, с одной стороны, и их внешними чертами, с другой. Соответствующие обобщения кристаллизиро­вались в форме примет и пословиц, игравших в жизни того времени замет­ную роль52.


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

81

Заключение

Возможность обретения первозданного языка посредством изучения сигнатур, идея чего лежала в основе соответствующей стратегии адамиче­ского проекта, активно декларировалась Парацельсом и его последователями до середины XVII в. При этом подступы к ее осуществлению были отмече­ны печатью парадоксальной закономерности. Все находившие возможным простое повторение пути Адама, который, по их мнению, был первым тол­кователем природных знаков и в силу этого идеальным ономатетом, не шли далее отвлеченных постулатов. Предпочитая оставаться в начальной точке заявленного пути, они посвящали себя исследованию вещей и их сигнатур, почти не интересуясь собственно лингвофилософскими темами. Адамиче­ский нарратив был нужен им прежде всего для интеллектуальной легитими­зации своей деятельности, которая направлялась утилитарным, по преиму­ществу фармацевтическим, мотивом и разворачивалась в смежных сферах медицины, натуральной магии и алхимии. Именно эти интеллектуалы дали развитие концепции языка природы (Natursprache), фундаментальную раз­работку которой предложил Якоб Бёме.

Напротив, те из парацельсианцев, кто всерьез размышлял о существе и воссоздании совершенного языка, видя фатальную закрытость пути Адама, приходили к созданию комбинированных стратегий. В соответствии с ними, исследование природных знаков должно было дополняться сходящим свы­ше озарением его субъекта (Бёме, Эллистоун и т.д.) или созданием новой знаковой системы, заменяющей первоязык (розенкрейцеры, Джон Уэбстер и т.д.). Таким образом, интеллектуалы этого толка, уверенные в том, что из­начальный язык утрачен и не может быть воссоздан человеческими усилия­ми, приближали адамический проект к логическому концу. Следующим шагом в этом направлении стала кристаллизация и отделение соответствую­щих стратегий – мистической («принять») и рационалистской («создать»), с закатом которых завершился данный проект.

Катализатором данных процессов служила критика учения о сигнатурах и, шире, крах эмблематического мировоззрения в середине XVII в. Эта кри­тика развивалась в двух направлениях, фактологическом и концептуальном, предполагавших и дополнявших друг друга. В первом случае оппонен­ты парацельсианцев – новаторы-бэконианцы и консерваторы-галенисты – стремились показать радикальное противоречие их обобщений положению дел в природе. И самой удобной для этого была область медицинской бота­ники, переживавшей в то время эпохальную трансформацию. Не кто иной, как Джон Рэй (1627‒1705), ученый-эмпирик, преобразовавший науку о фло­ре, представил свод контрдоводов против «предустановленной науки» сиг­натур. В частности, Рэй указывал, что большинство по-настоящему целеб­ных растений не имеет особых знаков и что многим их видам свойственно ложное сходство, в силу чего доверие лжезнакам чревато ущербом здоро­вью. Кроме того, в различных частях одного и того же растения иногда уга­дывается сходство с разными органами тела, тогда как один и тот же орган может страдать от разных болезней, не покрываемых лечебными свойства­ми коррелирующего с ним растения. Наконец, похожие внешне растения могут действовать на организм совершенно по-разному53. Все это, на взгляд


82

История и теория культуры

критиков, уподобляло «предустановленное искусство» гаданию на кофей­ной гуще, в которой каждый, не лишенный фантазии, мог отыскать все то, к чему его склоняли собственные ожидания и надежды54.

Ответом на этот вызов стала модификация учения о природных знаках. Помимо варианта, дополненного иллюминационным моментом, получила развитие его слабая версия (Даниил Зеннерт, Уильям Коулз, Анжело Сала и др.), примирявшая в себе парацельсианские и галенистские принципы. Но и эти компромиссные формы смыла волна концептуальной критики, ко­торая подрывала интеллектуальные основы «сигнатурной» доктрины, вклю­чая физиогномику, хиромантию, многоразличные виды дивинации, расцвет­шие на почве ренессансного эмблематизма. Главными агентами этой критики стали представители новой – научной – философии. При всем различии их методов и теорий они разделяли установку на буквальное восприятие при­роды, свободное от традиционной историко-филологической «оптики». Они же отрицали веру в то, что мир был создан преимущественно ради челове­ка неким антропомерным образом, позволявшим обретать полноту знания, «собирая» его с поверхности мира.

Приложение

Вольфганг Амвросий Фабриций*

Ботанический вопрос. О сигнатурах растений:
можно ли узнать по сигнатурам целебные свойства растений
в точности и совершенстве? (1653)
**

 

I.

 

В устройстве вселенной различаются [сферы] эфирных и подлун­ных тел. Эфирные тела, [т.е.] небо и звезды, просты. Подлунные бывают простыми и составными. Простые называют стихиями (elementa), поскольку они вместе с небом образуют храмину Зем­ли. Составные тела суть совершенно или несовершенно смешан­ные. К ним относятся [среди прочего] метеоры. Разделяются же они на неодушевленные и одушевленные и включают в себя ми­нералы, металлы, растения, неразумных животных и человека.

 

II.

 

Из всех природных тел лишь те, что именуются смешанными совершенно, были помечены и различены всеблагим всемогу­щим Богом при их сотворении некими постоянными сигнатура­ми. Помимо свидетельства чувств, это подтверждают мнения самых известных авторов.


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

83

 

III.

 

Химики называют эти сигнатуры начертаниями, буквами, сим­волами, немыми словами, иероглифами, знаками, обозначения­ми, значками, печатями, подобиями и признаками. Их обычно берут из запаха, вкуса, величины и пропорции, но чаще всего из цвета и наружности вещей. О сигнатурах также говорят, что они выявляют и указывают на внутренние силы или свойства предметов, в которых находятся1.

 

VII.

 

Что касается знаков человека и отдельных частей его [тела], ос­новной объем знаний [о них] доставляют хиромантия, метопо­скопия и офтальмоскопия. <>2

 

VIII.

 

И так как то, что я сказал в начале о всех вещах, находимых в тройственном царстве природы, вполне известно и правильно, я полагаю, что с не меньшей справедливостью можно утвер­ждать, что сигнатуры такого рода не напрасно и случайно встре­чаются [в этих предметах], но в известной мере [действительно] раскрывают и обнаруживают [их] силы и свойства.

 

IX.

 

Чтобы прояснить суть дела в отношении одних растений, обой­дя молчанием все остальное, [спрошу]: кто не знает, что многие растения желтого, белого, красного и черного цвета либо умень­шают [в организме] количество желтой и черной желчи, слизи и крови [соответственно], либо исцеляют болезни, возникаю­щие из их [дисбаланса]?3 Кто не знает, что немало растений, об­ладая каким-либо сходством с частями нашего тела, укрепляют их или (побеждая немощи) возвращают им начальную силу?

 

X.

 

Но можно ли узнать по сигнатурам целебные свойства растений в точности и полноте? – этот вопрос исследуют не из праздно­сти: будучи крайне спорным, он вызывает распри в наше время. Ведь очевидно, что [каждая из сторон в этих спорах] непре­клонно защищает свое решение: химики – утвердительное, га­ленисты – отрицательное4.

 

XIII.

 

Уча, что сигнатуры могут точным и полным образом свидетель­ствовать о сущности и свойствах растений, химики обосновыва­ют свою позицию 1) [суждением] авторитетов, 2) примера­ми, 3) отвлеченным доказательством (rationem) и 4) опытом (experientiam).

 

XIV.

 

К числу [авторитетных] писателей относят Теофраста, Катона Старшего, Варрона, Колумеллу, Палладия, Руэллия, Диоскоридов,


84

История и теория культуры

 

 

 

Плиния, Парацельса, Дж. Баптисту Порта, Кверцетана и Крол­ла – словом, всех тех, кого Клавдий Деодат перечисляет в пер­вой книге «Медицинского пантеона»5.

 

XV.

 

И даже ссылаются на самих галенистов, в частности тех, кто, по свидетельству Даниила Зеннерта, приведенному в восемна­дцатой главе его труда «О согласии и разногласиях галенистов и химиков»6, – благодаря долгому опыту обрел уверенность, что в большинстве своем лечебные свойства [растений] становятся известными через сходство с теми частями тела, сигнатурами коих они (растения. – А.К.) отмечены и [соответственным обра­зом] пригождаются7.

 

XVIII.

 

Среди примеров первым упоминают Адама, о котором говорят, что, сведущий в науке сигнатур (signaturarum scientia), он нарек точные имена всем животным земным, небесным птицам и ры­бам морским.

 

XIX.

 

Затем вспоминают о Соломоне, который, когда осенил его свет природы, с помощью той же науки разбирался во всех птицах и гадах, а также в растениях, от кедра ливанского до иссопа, на стенах растущего.

 

XX.

 

Третьим в ряду [авторитетных источников] значится Асклепиа­дова и догматико-герметическая медицина, в отношении кото­рой считают, что [долгое время] она была покрыта непрогляд­ным мраком [забвения], а ныне сделалась вновь известной.

 

XXI.

 

Отвлеченным доказательством, которое называют перистилем (περίστυλον), является расхожая аксиома ученых: Бог и природа ничего не творят напрасно. Отсюда выводят, что если Бог, на­имудрейший Творец вещей, и природа, Его вернейшая служи­тельница, – что бы ни существовало в сей достойной восхище­ния великой вселенной – всё сотворили ради какой-то цели, то же [верно относительно] цвета и внешнего вида растений, а так­же их запаха, вкуса, размера, соотношения [частей] и всего, что из них возникает. Поэтому следует верить, что сигнатуры были не случайно запечатлены [в растениях], но предназначены [со­действовать достижению] определенной и несомненной пользы.

 

XXII.

 

В самом деле, продолжают рассуждать [химики], кому иному, как не самим [Богу и природе] мы припишем то, что с их (сиг­натур. – А.К.) помощью растения словно бы общаются с людь­ми8 и, являя свои тайные и редкие свойства, искусно указывают на то, каким членам человеческого тела они особенно полезны, когда те нуждаются в исцелении? Словом, [именно] сигнатуры


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

85

 

 

 

могут объяснить, каковы [в своем существе] растения, так же как они раскрывают их возраст.

 

XXIV.

 

Доказательство от опыта [химики] строят так: всё, что подтвер­ждают чувства и опыт, надлежит принимать как достоверное и несомненное. Чувства и опыт показывают, что [целебные] свойства растений явствуют из сигнатур, в силу чего это долж­но быть принято как достоверное.

 

XXV.

 

Аристотель разделяет бóльшую посылку [этого силлогизма], говоря в третьей главе восьмой книги «Физики»: проверять что-либо [только] разумом, оставляя без внимания [данные] чувств и опыта, есть [проявление] «немощи мысли» (τῆς διανοίας ἀρρωστίαν)9.

 

XXVI.

 

Меньший член [силлогизма] подтверждается путем приведения примеров или, что то же, перечисления отдельных случаев, что­бы рассмотреть которое как в зеркале (ὡς ἐν κατόπτρῳ) уместно привести две следующие таблицы, просто взятые из [книг] Зен­нерта и Кролла10.

 

XXIX.

 

Это все об основаниях химиков, утверждающих [возможность точного и полного постижения лечебных свойств растений из их сигнатур]. Желающие узнать о прочих (т.е. не вошедших в таб­лицы. – А.К.) растениях, подчиненных власти семи планет, а так­же о тех, которые несут в себе знаки болезней и, как верят [многие], способствуют [выздоровлению] благодаря этому сход­ству, – пусть изучают авторов, упомянутых выше, а именно тех, кто писал об этом более обстоятельно.

 

XXX.

 

В свою очередь мы перейдем к следующей части нашего обсуж­дения, а именно к доводам галенистов, отрицающих [заявлен­ный тезис]. Этих доводов два: [суждение] авторитетов и от­влеченное доказательство.

 

XXXI.

 

К числу [авторитетных] авторов относят из древних Клавдия Галена, а из более современных Додонея, Либавия, Якоба Ша­линга и Мельхиора Зебица.

 

XXXII.

 

Гален, который один может заменить собой многих, в книгах [трактата] «О свойствах простых лекарств» неоднократно дает понять, что построения, связанные с познанием свойств расте­ний по их цвету, очертаниям и сходству [с органами тела или проявлениями болезни], имеют мало убеждающей силы11.

 

XL.

 

Что касается возражения Кверцетана, он не принимает за сигна­туры [внешнее] устройство растений, особое у каждого [вида], образуемое очертанием, цветом и расположением [частей]. Но [вместо этого] он задумал исследовать свойства [флоры],


86

История и теория культуры

 

 

 

основываясь на трех химических принципах: разумеется, соли, серы и ртути. Отсюда он вывел, что вкус происходит из соли, запах из серы, а цвет из того или другого, но преимущественно из ртути, в силу чего растения устроены по-разному12.

 

XLI.

 

Хотя отвлеченные доказательства галенистов в большинстве своем упоминаются другими авторами, здесь достаточно приве­сти лишь два решающих, одно из которых [показывает, что] учение о сигнатурах растений недостоверно, другое – что оно неполно.

 

XLII.

 

Первое гласит: если сигнатуры не всегда и не у всех растений обнаруживают [целебные] свойства, а также прямо противоре­чат некоторым [из них], то, стало быть, [вся] доктрина шатка и недостоверна13.

 

XLVII.

 

[К примеру], среди растений, означающих члены человеческого тела, капуста, древесные плоды и головки мака всех видов напо­минают голову, однако не приносят ей никакой пользы. Найдет­ся ли кто-нибудь столь безумный, кто бы предлагал мак или плод дурмана (Datulae Stramoniae)14 страдающим сонной болез­нью? – вопрошает [в этой связи] Либавий…15

 

LI.

 

Другое соображение, которым располагают галенисты для опро­вержения [учения о сигнатурах], состоит в следующем: если ка­кая-либо доктрина лишена двух орудий открытия: отвлеченного доказательства и опыта, в особенности же опыта, – то она ущербна. Следовательно, и это учение, выводимое из знаков ве­щей, ущербно. Основанием этого вывода служит то, что оно (учение о сигнатурах. – А.К.) не только основывается на непроч­ном доказательстве, но и неполно в отношении опыта – важней­шего средства познания действенных сил лекарств16.

 

LXXIII.

 

Я решительно признаю, что галенисты имеют намного более ве­сомые основания, чем химики, – весомые в той мере, при кото­рой нельзя [утверждать], что из знаков растений с точностью и полнотой познаются их целебные свойства.

 

LXXIV.

 

Не думаю, что стоит еще раз приводить доводы [против учения о сигнатурах]: я их уже представил более чем подробно17.

 

LXXV.

 

[Вместе с тем] я не могу умолчать здесь о том, что прямо утверждают Зеннерт и Зебиц18 в местах, приведенных выше:


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

87

 

 

 

поскольку ясно, что сигнатуры не всегда и не безупречно обозначают [свойства растений], следует не отбрасывать их всецело, а включать в число прочих способов отыскания этих свойств19.

 

LXXVI.

 

Кроме того, не кажется совершенно случайным, что [природные] вещи согласуются друг с другом по форме, ибо облик и очер­тание предмета создаются той же формообразующей силой, из которой происходят его внутренняя сущность и все свой­ства. Таково мое краткое суждение о вопросе, предложенном [к обсуждению]20.

 

LXXXVIII.

 

Об Адаме говорят, что, сведущий в науке сигнатур, он нарек точные имена всем земным животным, небесным птицам и ры­бам морским.

 

LXXXIX.

 

Я не стану возражать [против взгляда, согласно которому] ка­жется далеким от истины, что и рыбам дал имена Адам: как бы он их назвал, если Бог не доставил их [к нему]?

 

XC.

 

Ибо рыбы не были приведены к Адаму Богом, когда в шестой день Творения он называл земных животных и небесных птиц их именами. Св. Августин в девятой книге [своего труда] «О Кни­ге Бытия буквально»… и многие [позднейшие экзегеты] отсюда заключают, что 1) в Священном Писании – там, где идет речь о наречении животных21 – ничего не говорится о рыбах, а назы­ваются только два рода приведенных существ; 2) рыбы, особен­но крупные, которых едва бы вместили четыре реки, протекав­ших в Эдеме22, не могли быть доставлены по суше и предстать пред Адамом живыми, разве только посредством двойного чуда; 3) различие полов… было не столь различимо у рыб, как у дру­гих существ, приведенных [к праотцу]23.

 

XCI.

 

Хотя те, кто держится противоположного взгляда, возражают, что 1) в сем месте Бытия (2:19‒20) обобщенно говорится о вся­кой живой душе и о всех животных в целом, и что 2) это имяна­речение (ὀνομαθεσίαν) служит свидетельством господства Ада­ма [над земными творениями], – на каждый из этих пунктов можно ответить [следующее]. На первый – то, что явствует из уже сказанного: только земные животные24 были познаны [Адамом]. На второй – что не было необходимости в том, чтобы


88

История и теория культуры

 

 

 

посредством наименования Адам распространил свою власть на абсолютно всех живых существ. В противном случае он дол­жен был бы наречь и растения, а также все бесчисленные виды камней и смешанных тел, власть над которыми он несомненно получил от Бога. [Однако] конечно, было достаточно дать имена самым значительным из вверенных ему существ, в силу чего его господство над всеми [созданиями] легко разумелось бы само собою.

 

XCII.

 

При этом я не хочу устранять вопрос, были ли имена животных изначально запечатлены по природе (φύσει) или же установлены Адамом условно (θέσει). В своей книге «О священной филосо­фии» Франциск Валлезий25 так обосновал первую из [этих воз­можностей, в согласии с которой Адам] не столько создавал имена своим разумом, как считаю я, сколько извлекал (erueret) их истину [из самих творений]: если Адам [действительно] на­рек всех животных их собственными именами, то похоже, что они имели их прежде своего наречения [праотцем]26. Иначе бы [говорилось, что] он не нарек [животных] их именами, но дал им [сам] имена. Ибо если у животных уже были имена до их на­речения, то они произошли не из [человеческого] установления и обычая, а из субстанций [самих] предметов. Следовательно, названия согласуются с вещами естественным образом (natu­raliter), а не в силу произволения людей27. Другие, со своей сто­роны, пытаются доказать то же самое, исходя из естественного характера органов речи28.

 

XCIII.

 

Между тем заключение Валлезия ложно, что и сам он признаёт в конце той же третьей главы, [когда утверждает, что] имена не имеют ничего [общего] с вещами, кроме значения (significa­tionem), которое возникает из явного или подразумеваемого со­глашения людей. Не приводя иных соображений [в защиту тези­са о природности имен], он добавляет, что Адам в том смысле нарек вещи их именами, как если бы было сказано, что он дал им подходящие (proprias), наиболее соответствующие назва­ния29. И сколь бы [сами по себе] природными ни были органы речи: гортань, язык, нёбо, зубы, обе губы и собственно голос, необработанный и лишенный артикуляции, каковы обычно зву­ки, издаваемые животными, вроде рыканья львов, мычания во­лов, ржания лошадей…, – из этого вовсе не следует, что и образ [человеческой] речи, или звук, который образуется членораздель­ным, наделен последовательностью и сочетанием и считается


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

89

 

 

 

речью в собственном смысле, должен так же называться при­родным. Ибо невозможно отрицать, что он зависит от установ­ления людей и усваивается путем [целенаправленных] усилий и обучения.

 

XCIV.

 

Итак, вещи получили свои имена по соглашению (θέσει), что можно также доказать с помощью [ссылки на] авторитет и рас­суждения. Авторитетом [в данном случае] служит Аристотель, который в книге «Об истолковании» (Περὶ Ἑρμηνείας) говорит: «От природы нет никакого имени» (Φύσει τῶν ὀνομάτων οὐδέν ἐστι)30. Рассуждение, построенное на сведении к абсурду, пред­лагает Рафаэль Аверса в шестом вопросе второго раздела «Ло­гики»31, где замечает: если бы какая-либо вещь получила имя от самой природы, то все племена и народы необходимо долж­ны были бы называть ее этим именем. И [напротив] если имя из самой своей сущности точно бы выражало некую вещь, то именно это обозначение всегда сохраняли бы все народы. Одна­ко известно, что все обстоит не так: та же самая вещь имеет у разных народов разные имена, а одно и то же звучание (vox) в языках различных видов обозначает совершенно несхожие предметы, или [же] в одних языках имеет значение, а в прочих нет.

 

XCV.

 

Нельзя ли дать более предпочтительное объяснение, чем [имен­но] был наделен Адам как средством, благодаря которому наш Творец имен (Ὀνομαθέτης) нарек животных, каждое своим име­нем?

 

XCVI.

 

Ведь то, что он был создан обученным знанию сигнатур, не ста­нет утверждать никто, кроме одних только химиков и их после­дователей.

 

XCVII.

 

На взгляд почти всех теологов, [Адам сумел сделать это] в силу той величайшей мудрости (sapientia), что была сотворена вместе [с ним] и дарована ему, когда он был создан по образу Бога.

 

XCVIII.

 

В частности, Липпомано32… учит, что благодаря своей величай­шей мудрости, Адам наделил животных наиболее подходящими им названиями33.

 

CII.

 

[Итак], посредством сотворенной с ним мудрости наш Праотец (Protoplastes) дал имена животным, [исходя] не из внешних их знаков, как думают химики, а из внутренних свойств, способно­стей и характера, стремлений и действий, о чем, по мнению Липпомано… и других [ученых], свидетельствуют древнееврей­ские названия животных. Сей язык был родным для Адама и на­чальным относительно всех остальных.


90

История и теория культуры

 

CIII.

 

Пусть примерами станут названия лошади, быка, льва, осла и оленя.

 

CIV.

 

Древнееврейское название лошади «sus» происходит от [слова] «веселость», так как лошадь жизнерадостна по природе и [по­тому] веселит седока своей живостью. Об этом учит в [коммен­тариях на] на вторую главу Бытия рабби Бекхай34, цитируемый Буксторфом в «Словаре»35.

 

CV.

 

Бык называется на иврите «Alluph», что означает «вожак» или «предводитель», ведь он и есть в своем роде предводитель, иду­щий во главе стада. [Название] восходит к корню «Allaph» – «научился», «привык», о чем смотри опять же в словарях Бук­сторфа и Авенария36.

 

CIX.

 

Перехожу от Адама к Соломону, о ком химики сообщают, что, когда осенил его свет природы, он при помощи знания сигнатур стал разбираться [в растениях], от кедра ливанского до иссо­па…, а также во всех птицах и гадах.

 

CX.

 

В ответ скажу, что Соломон разумел все это едва ли не вслед­ствие чуда – и не за счет познания сигнатур, но благодаря необычайной мудрости, полученной им от Бога в столь великой мере, что ни до, ни после него не было ему равных, как о том читаем в Третьей Книге Царств (2:35). Посему не только царица Савская посетила его (2 Пар 9:1‒12; Лк. 11:31), но и вся Земля желала видеть лице его (2 Пар 9:22‒23).

 

CXI.

 

Я сильно сомневаюсь поэтому, что стоит приписывать служе­нию природы и смутным ее огням (obscuris facibus) то, чтó было принято относить к несказанной мудрости Соломона и лучезар­ному свету [Божьей] благодати37.

 

CXVIII.

 

В качестве третьего основания химики приводят отвлеченное доказательство, которое считают неотразимым… Они строят его так: если Бог и Природа ничего не сотворили напрасно из всей совокупности вещей, то, стало быть, и сигнатуры вовсе не случайно обретаются в растениях, но созданы с опреде­ленной и несомненной целью. Цель же эта видится [им] в том, чтобы через них (знаки. – А.К.) с точностью и полнотой позна­вались сущности растений – то [именно], что обозначено по­средством этих «собеседований» с людьми и экспозиции со­крытых и труднодоступных… свойств, посредством указаний на искусный и полезный способ лечения, а также выражения возраста и самых внутренних свойств [существ]. Таким образом, эту цель нужно принимать как несомненную и доподлинную,


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

91

 

 

 

если только мы не намерены утверждать, что сигнатуры запе­чатлены в растениях напрасно.

 

CXIX.

 

Возражу на этот вывод, что, во-первых, [в нем] нарушена логи­ческая связь: сигнатуры созданы с определенной целью, след­ственно эта цель не в чем ином, как в том чтобы полно и точно являть лечебные свойства растений. На самом же деле у них мо­жет иметься и другая цель, так же как и причина, по которой они произведены и открыты [познанию. Так что] влияние мате­рии, характер творческой силы, соразмерность и свойства самих [растений], положение (constitutio) неба и земли, в которой они зарождаются, оспаривают [право считаться такой причиной], как о том напоминает Зебиц в указанном выше фрагменте.

 

CXX.

 

Во-вторых, [химики] доказывают недостоверное через столь же недостоверное, когда утверждают, что знаки растений способны беседовать с людьми, обнажать свойства потаенных вещей, вы­ражать искусный метод лечения и выявлять все остальное.

 

CXXI.

 

Также недействительно и это доказательство: если сигнатуры установлены не для обозначения свойств растений, то, стало быть, созданы бесцельно. Ибо надо различать первичную и вто­ричную цели: когда что-либо создано ради первичной цели, оно может вовсе не иметь вторичной. При этом первичная цель все­го сотворенного заключается в том, чтобы быть украшением и довершением целого мира, тогда как вторичная – это польза для человека. Так, растения, какими бы они ни были, суть есте­ственные тела, которые, в согласии с первичной целью, слу­жат довершением всего мира, а, в соответствии со вторичной и [лишь] отчасти, созданы для употребления людьми. Равным образом и свои сигнатуры они получили сначала ради общего изящества вселенной, а затем, частично, для удовлетворения че­ловеческих нужд38.

 

CXXIV.

 

Что касается последнего основания химиков, заимствуемого ими из опыта, то, желая скорее закончить [эту дискуссию], я охотно уступаю [им] бóльшую посылку силлогизма39. Ибо мое согласие касается только этой части и отнюдь не распространяется на то, что целебные свойства всех растений явствуют из сигнатур с точностью и полнотой. Всякий видит, что было бы ἂλογον (неразумным. – А.К.) хотеть вывести [из большей посылки] уни­версальное заключение [такого рода].

 

CXXV.

 

Подтверждение этого [заключения], помещенное в две таблицы, тоже недостоверно40, поскольку оно не содержит всех [возмож­ных] примеров или [хотя бы] достаточного перечня частей, как это может быть понято из пп. 44‒49, 51, 52.


92

История и теория культуры

 

CXXVI.

 

Было бы правильным составить [новую сводку] растений, под­чиненных власти планет, тех [в частности], что имеют сигна­туры болезней и тех, что, на взгляд многих, помогают [исце­лению] благодаря сходству (с частями тела? – А.К.). [Однако] я не хотел [здесь] приводить пространный каталог, включаю­щий все эти [растения], ибо ни замысел моего трактата, ни ма­лость времени, отведенного на [его] написание, не позволяли мне сделать этого.

 

CXXVII.

 

Итак, это все, что я привел в качестве возражения на четвертое и все вообще доказательства химиков, чтобы поставить точку в этом вопросе. Мне осталось всеми силами просить благо­склонных читателей, чтобы они восприняли все сказанное мной с беспристрастием и возжелали бы исполниться убеждения, что я предпринял это ботаническое исследование отнюдь не из-за тяги к словопрениям, но только ради отыскания истины и упраж­нения [в науке], а также для того, чтобы умерить палящий зной, уже долгое время стоящий в Риме41.

Перевод с латинского языка и комментарии А.В. Карабыкова

Список литературы

Августин. Творения: в 4 т. Т. 2: Теологические трактаты / Пер. с лат. СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-Пресс, 2000. 751 c.

Аристотель. Сочинения: в 4 т. / Пер. с древнегреч. под общ. ред. В.Ф. Асмуса. М.: Мысль, 1976‒1983.

Карабыков А.В. «И нарек человек имена…»: стратегии воссоздания адамического языка в культуре Ренессанса // Человек. 2014. № 5. С. 114‒131.

Карабыков А.В. Трансформация метафизики первозданного языка в ренессансном кабба­лизме // Вопросы философии. 2016. № 3. С. 186‒197.

Карабыков А.В. Язык Адама, иероглифика египтян и «эмблематическое мировоззрение» Ренессанса // Вопросы философии. 2017. № 1. С. 133‒153.

Койре А. Мистики, спиритуалисты, алхимики Германии XVI века / Пер. с фр. А.М. Рутке­вича. Долгопрудный: Аллегро-Пресс, 1994. 169 с.

Лейбниц Г.-В. Сочинения: в 4 т. Т. III / Пер. с фр. и лат. под общ. ред. Г.Г. Майорова и А.Л. Субботина. М.: Мысль, 1984. 734 с.

Майер П. Парацельс – врач и провидец. Размышления о Теофрасте фон Гогенгейме / Пер. с нем. Е.Б. Мурзина. М.: Новый Акрополь, 2014. 560 c.

Aarsleff H. From Locke to Saussure: Essays on the Study of Language and Intellectual History. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982. 431 p.

Agrippa ab Netteszheim. De Occulta Philosophia. Libri Tres. Coloniae, 1533. 362 p.

Aristotle’s Compleat Master-Piece. Displaying the Secrets of Nature in the Generation of Man. L., 1728. 144 p.

Ashworth W.B., Jr. Emblematic Natural History of the Renaissance // Cultures of Natural His­tory / Ed. by N. Jardine, J.A. Secord, E.C. Spary. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 17‒38.

Avenarius J. Liber radicum sive Lexicon hebraicum. Wittenberg: Crato, 1568.

Aversa R. Logica: institutionibus praeviis quaestionibus contexta. Roma: Jacobus Mascardus, 1623. 704 p.


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

93

Bacon F. The Works: in 14 Vols. Vol. III. L.: Longmans & Co, 1870. 836 p.

Bennett B.C. Doctrine of Signatures: An Explanation of Medicinal Plant Discovery or Dissemi­nation of Knowledge? // Economic Botany. 2007. No. 61 (3). Р. 248‒255.

Benzenhӧfer U., Gantenbein U.L. Paracelsus // Dictionary of Gnosis & Western Esotericism / Ed. by W. Hanegraaff. Leiden; Boston: Brill, 2006. P. 922‒931.

Bianchi M.L. Signatura rerum: segni, magia e conoscenza da Paracelso a Leibniz. Roma: Edi­zioni dell’Ateneo, 1987. 199 p.

Buxtorfius J. Lexicon Hebraicum et Chaldaicum cum brevi Lexico Rabbinico Philosophico. Basilea: Conradus Waldkirchus, 1607.

Crollius O. Basilica chymica: pluribus selectis et secretissimis propria manuali experentia ap­probatis descriptionibus, et usu Remdiorum chymicorum selectissimorum. Genevae: Chouet, 1643. 399 p.

Deodatus C. Pantheum Hygiasticum Hippocratico-Hermeticum, De Hominis Vita, Ad Centum Et Viginti Annos Salubriter producenda: Libris Tribus Distinctum. Bruntruti: Darbellay, 1628. 954 p.

Ellistone J. Preface to the Reader // Signatura rerum, or, The signature of all things… by Jacob Behmen, aliàs Teutonicus Phylosophus. L.: Printed by John Macock for Gyles Calvert, 1651.

Fabricius W.A. AПOPHMA BOTANIKON. De signaturis plantarum. Norimbergae: Wolfg. Endterus, 1653. 38 p.

Gesner С. Historiae animalium. Lib. I: De quadrupedibus viviparis… Zurich: Tiguri apud Christ. Froschoverum, 1551. 1104 p.

Gesner С. De rerum fossilium, lapidum et gemmarum maxime, figuris et similitudinibus liber. Zurich: J. Gesner, 1565. 169 p.

Goltz D. Naturmystik und Naturwissenschaft in der Medizin um 1600 // Sudhoffs Archiv. 1976. No. 60 (1). P. 45‒65.

Goodrick-Clarke N. The Western Esoteric Traditions: a Historical Introduction. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2008. 286 p.

Haage B.D. Paracelsus zwischen Spiritualitat und Wissenschaft // Mystik und Natur. Zur Ge­schichte ihres Verhältnisses vom Altertum bis zur Gegenwart / Hrsg. von P. Dinzelbacher. Berlin; N.Y.: Walter de Gruyter, 2009. S. 87‒100.

Lemnius L. De miraculis occultis naturae libri IIII. Coloniae Agrippinae: Apud Theodorum Bau­mium, 1583. 627 p.

Lipomanus L. Catenae in Genesin: ex authoribus ecclesiaticus plus minus sexaginta. Parisiis: Guillard, 1546.

Pagel W. Paracelsus. An Introduction to Philosophical Medicine in the Era of Renaissance. Basel; N.Y.: Karger, 1982. 399 p.

Paracelsus. Aurora Thesaurusque Philosophorum, Theophrasti Paracelsi, Germani Philosophi et Medici cunctis omnibus accuratissimi. Basilieae, 1577. 191 s.

Paracelsus. Sӓmtliche Werke. I Abt. Medizinische, naturwissenschaftliche und philosphische Schriften: in 14 Bdn. / Hrsg. von K. Sudhoff. München; Berlin: K. Oldenbourg, 1922‒1933.

Porta I.B. Magiae naturalis libri viginti. Hanoviae: Typis Wechelianis, 1619. 622 p.

Quercetanus I. Liber de priscorum philosophorum verae medicinae materia, praeparationis modo, atque in curandis morbis, praestantia. [Genevae]: Thom. Schürer & Barth. Voigt, 1613. 480 p.

Ray J. Catalogus Plantarum circa Cantabrigiam nascentium. Cantabrigiae: Joann. Field, 1660. 182 p.

Rothstein M. Etymology, Genealogy, and the Immutability of Origins // Renaissance Quarterly. 1990. No. 43 (2). Р. 332‒347.

Schӧne A. Emblematik und Drama im Zeitalter des Barock. München: C.H. Beck, 1993. 248 S.

Sennertus D. De chymicorum cum Aristotelicis et Galenicis consensu ac dissensu. Wittebergae: Zaharia Shurerus, 1619. 709 p.

Stolzenberg D. Universal History of the Characters of Letters and Languages: An Unknown Manuscript by Athanasius Kircher // Memoirs of the American Academy in Rome. 2011‒2012. No. 56‒57. P. 305‒321.

Temkin О. Galenism: Rise and Decline of a Medical Philosophy. Ithaca; L.: Cornell University Press, 1973. 240 p.

94

История и теория культуры

Vallesius F. De iis quae scripta sunt physice in libris sacris, sive de sacra philosophia. Augusta Taurinorum: Haeres Nicolai Beuilaquae, 1587. 656 p.

Vickers B. Critical Reactions to the Occult Sciences During the Renaissance // The Scientific Enterprise / Ed. by E. Ullmann-Margalit. Dordrecht: Springer, 1992. P. 43‒92.

Following Adam’s road: the problem of restoring
of the primordial language in Paracelsian philosophy

Appendix: Wolfgang Ambrosius Fabricius.
Ἀπόρημα βοτανικόν. On the signatures of plants (1653)*

Anton V. Karabykov

V.I. Vernadsky Crimean Federal University. 4 Vernadskogo Str., Simferopol, Republic of Crimea, 295007, Russian Federation; e-mail: meavox@mail.ru

The goal of the article is to explore the system of beliefs and presumptions underlying the linguo-philosophic and semiotic constructions developed by Paracelsus and his followers as well as their views on the essence and modes of finding of the primordial language. That system and those views are explored in the context of the “Adamistic” studies of the 15th – 17th cc. and of the Paracelsian doctrine as a whole. Special attention is paid to Paracelsus’ interpretation of the biblical stories about the world and the human creation, the original naming and the Fall, since this interpretation elucidates the meaning of the abovementioned constructions. It is argued that in the light of Paracelsianism, the acquisi­tion, as well as the very poiesis of the Ursprache depends directly on one’s proficiency in the art of interpreting the signatures (Kunst signata) implanted by God in natural things. That art the theory of which was developed by Paracelsus on a basis of folk medicine practice played a major role in the “Adamistic” speculations of Paracelsians and marginalized the linguo-philosophic issues. They portrayed Adam as a paradigmatic hermeneutist of the natural world and used the biblical story about the naming of animals and birds (Gen. 2.19‒20) chiefly for legitimizing the doctrine of signatures, which was central to the medicine and natural philosophy of Paracelsus.

The research is supplemented with an abridged translation of the treatise written by the German scholar Wolfgang Ambrosius Fabricius Ἀπόρημα βοτανικόν. De signaturis plan­tarum (1653). That text is devoted to a critical analysis of the Paracelsian doctrine of sig­natures from the position of a moderate Galenism, which dominated in the university medicine of that age.

Keywords: Paracelsus, Emblematic World View, Renaissance Neoplatonism, hermeneu­tics of nature, signatures of things, Genesis, history of science and medicine

For citation: Karabykov, A.V. “Putem Adama: problema vossozdaniya iznachal’nogo yazyka v paratsel’sianskoi filosofii” [Following Adam’s road: the problem of restoring of the primordial language in Paracelsian philosophy], Filosofskii zhurnal / Philosophy Journal, 2020, Vol. 13, No. 2, pp. 68‒96. (In Russian)

References

Aarsleff, H. From Locke to Saussure: Essays on the Study of Language and Intellectual History. Minneapolis, Minn.: University of Minnesota Press, 1982. 431 pp.

Agrippa ab Netteszheim. De Occulta Philosophia. Libri Tres. Coloniae, 1533. 362 pp.


А.В. Карабыков. Путем Адама: проблема воссоздания изначального языка…

95

Aristotle. Sochinenija [Works], 4 Vols, ed. by V.F. Asmus. Moscow: Mysl’ Publ., 1976‒1983. (In Russian)

Aristotle’s Compleat Master-Piece. Displaying the Secrets of Nature in the Generation of Man. London, 1728. 144 pp.

Ashworth, W.B., Jr. “Emblematic Natural History of the Renaissance”, Cultures of Natural His­tory, ed. by N. Jardine, J.A. Secord, E.C. Spary. Cambridge: Cambridge University Press, 1996, pp. 17‒38.

Augustine. Tvorenija, Vol. 2: Teologicheskije traktaty [Works, Vol. 2: Theological treatises], St. Petersburg: Aleteja Publ.; Kiev: UTSIMM-Press Publ., 2000. 751 pp. (In Russian)

Avenarius, J. Liber radicum sive Lexicon hebraicum. Wittenberg: Crato, 1568.

Aversa, R. Logica: institutionibus praeviis quaestionibus contexta. Roma: Jacobus Mascardus, 1623. 704 pp.

Bacon, F. The Works, Vol. III. London: Longmans & Co, 1870. 836 pp.

Bennett, B.C. “Doctrine of Signatures: An Explanation of Medicinal Plant Discovery or Dis­semination of Knowledge?”, Economic Botany, 2007, No. 61 (3), рр. 247‒255.

Benzenhӧfer, U. & Gantenbein, U.L. “Paracelsus”, Dictionary of Gnosis & Western Esoteri­cism, ed. by W.J. Hanegraaff. Leiden; Boston: Brill, 2006, pp. 922‒931.

Bianchi, M.L. Signatura rerum: segni, magia e conoscenza da Paracelso a Leibniz. Roma: Edi­zioni dell’Ateneo, 1987. 199 pp.

Buxtorfius, J. Lexicon Hebraicum et Chaldaicum cum brevi Lexico Rabbinico Philosophico. Basilea: Conradus Waldkirchus, 1607.

Crollius, O. Basilica chymica: pluribus selectis et secretissimis propria manuali experentia ap­probatis descriptionibus, et usu Remdiorum chymicorum selectissimorum. Genevae: Chouet, 1643. 399 pp.

Deodatus, C. Pantheum Hygiasticum Hippocratico-Hermeticum, De Hominis Vita, Ad Centum Et Viginti Annos Salubriter producenda: Libris Tribus Distinctum. Bruntruti: Darbellay, 1628. 954 pp.

Ellistone, J. “Preface to the Reader”, Signatura rerum, or, The signature of all things… by Jacob Behmen, aliàs Teutonicus Phylosophus. London: Printed by John Macock for Gyles Calvert, 1651.

Fabricius, W.A. AПOPHMA BOTANIKON. De signaturis plantarum. Norimbergae: Wolfg. Endterus, 1653. 38 pp.

Gesner, С. Historiae animalium, Lib. I: De quadrupedibus viviparis Zurich: Tiguri apud Christ. Froschoverum, 1551. 1104 pp.

Gesner, С. De rerum fossilium, lapidum et gemmarum maxime, figuris et similitudinibus liber. Zurich: J. Gesner, 1565. 169 pp.

Goltz, D. “Naturmystik und Naturwissenschaft in der Medizin um 1600”, Sudhoffs Archiv, 1976, No. 60 (1), pp. 45‒65.

Goodrick-Clarke, N. The Western Esoteric Traditions: a Historical Introduction. Oxford; New York: Oxford University Press, 2008. 286 pp.

Haage, B.D. “Paracelsus zwischen Spiritualitat und Wissenschaft”, Mystik und Natur. Zur Ge­schichte ihres Verhältnisses vom Altertum bis zur Gegenwart, hrsg. von P. Dinzelbacher. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2009, S. 87‒100.

Karabykov, A.V. “‘I narek chelovek imena’: strategii vossozdanija adamicheskogo jazyka v kul­ture renessansa” [‘So the man gave names’: the strategies of reconstitution of the Adamic language in Renaissance culture], Chelovek, 2014, No. 5, pp. 114‒131. (In Russian)

Karabykov, A.V. “Jazyk Adama, ieroglifika egipt’an i ‘emlematicheskoje mirovozzrenije’ Ren­essansa” [The Language of Adam, Egyptian Hieroglyphics and the ‘Emblematic World View’ of the Renaissance], Voprosy filosofii, 2016, No. 10, pp. 133‒153. (In Russian)

Karabykov, A.V. “Transformazija metafiziki pervozdannogo jazyka v renessansnom kabbal­izme” [The Transformation of the Primordial Language Metaphysics in the Renaissance Cabbalism], Voprosy filosofii, 2016, No. 3, pp. 186‒197. (In Russian)

Koyre, A. Mistiki, spiritualisty, alkhimiki Germanii XVI veka [Mystics, spiritualists, alchemists of the 16th century German], trans. by А.М. Rutkevich. Dolgopudnyj: Allegro-Press Publ., 1994. 169 pp. (In Russian)

96

История и теория культуры

Leibniz, G.W. Sochinenija [Works], Vol. III., ed. by G.G. Majorov and A.L. Subbotin. Moscow: Mysl’ Publ., 1984. 734 pp. (In Russian)

Lemnius, L. De miraculis occultis naturae libri IIII. Coloniae Agrippinae: Apud Theodorum Baumium, 1583. 627 pp.

Lipomanus, L. Catenae in Genesin: ex authoribus ecclesiaticus plus minus sexaginta. Parisiis: Guillard, 1546.

Meier, P. Paracels – vrach I providetz. Razmyshlenija o Teofraste fon Gogengejme [Paracelsus: a doctor and prophet. A reflection on Theophrastus von Hohenheim], trans. by E.B. Murzin. Moscow: Novyj Akropol Publ., 2014. 560 pp. (In Russian)

Pagel, W. Paracelsus. An Introduction to Philosophical Medicine in the Era of Renaissance. Basel; München: Karger, 1982. 399 pp.

Paracelsus. Aurora Thesaurusque Philosophorum, Theophrasti Paracelsi, Germani Philosophi et Medici cunctis omnibus accuratissimi. Basilieae, 1577. 191 pp.

Paracelsus. Sӓmtliche Werke. I Abt. Medizinische, naturwissenschaftliche und philosphische Schriften, 14 Bdn., hrsg. von K. Sudhoff. München; Berlin: K. Oldenbourg, 1922‒1933.

Porta, I.B. Magiae naturalis libri viginti. Hanoviae: Typis Wechelianis, 1619. 622 pp.

Quercetanus, I. Liber de priscorum philosophorum verae medicinae materia, praeparationis modo, atque in curandis morbis, praestantia. [Genevae]: Thom. Schürer & Barth. Voigt, 1613. 480 pp.

Ray, J. Catalogus Plantarum circa Cantabrigiam nascentium. Cantabrigiae: Joann. Field, 1660. 182 pp.

Rothstein, M. “Etymology, Genealogy, and the Immutability of Origins”, Renaissance Quar­terly, 1990, Vol. 43, No. 2, pp. 332‒347.

Schӧne, A. Emblematik und Drama im Zeitalter des Barock. München: C.H. Beck, 1993. 248 pp.

Sennertus, D. De chymicorum cum Aristotelicis et Galenicis consensu ac dissensu. Wittebergae: Zaharia Shurerus, 1619. 709 pp.

Stolzenberg, D. “Universal History of the Characters of Letters and Languages: An Unknown Manuscript by Athanasius Kircher”, Memoirs of the American Academy in Rome, 2011‒2012, Vol. 56‒57, pp. 305‒321.

Temkin, О. Galenism: Rise and Decline of a Medical Philosophy. Ithaca; London: Cornell Uni­versity Press, 1973. 240 pр.

Vallesius, F. De iis quae scripta sunt physice in libris sacris, sive de sacra philosophia. Augusta Taurinorum: Haeres Nicolai Beuilaquae, 1587. 656 pp.

Vickers, B. “Critical Reactions to the Occult Sciences During the Renaissance”, The Scientific Enterprise, ed. by E. Ullmann-Margalit. Dordrecht: Springer, 1992, pp. 43‒92.